Екатерина Кудрина

Екатерина Кудрина
Читай Савченко

Паша

       Он сидел, погрузившись в раздумье. Широкие плечи ссутулены, могучие руки опущены на колени, глаза устремлены вдаль, на темное зеркало залива, дробящее опрокинутые рога зеленоватой ущербной луны. Смутные отблески немногочисленных светильников опасливо скользили по хмурому, будто высеченному из камня лицу, с крупным носом и тяжелым подбородком, дрожащие тени перебегали по ворсу ковров, стараясь поглубже укрыться в их запутанной вязи.

В этот час весь раскинувшийся на двух континентах древний город был объят беспробудным сном. Давно умолкли заунывные азаны муэдзинов, призывавшие правоверных к молитве, улеглись шум и суета, лишь глухо перекликалась стража да где-то подвывала тоскливо собака. Но ему не спалось, и мысли его блуждали далеко отсюда, где за морем, в добела выжженной солнцем, пропахшей пылью и ковылем степи лежал хутор его детства.


Почти три десятилетия минуло с тех пор, как он в последний раз переступил порог отцовской хаты, второпях перекрестившись на потемневшие от времени и копоти иконы, под осуждающим взглядом брата неловко обнял плачущую жену, хотел было потрепать по головкам жмущихся к ней ребятишек, но рука так и повисла в воздухе…

Тогда все звало его в путь, кровь, молодая, горячая бурлила в жилах, не терпелось поскорее расправить плечи и полной грудью вдохнуть непоседливый ветер странствий. Ведь мир такой большой, а он сроду не бывал дальше соседнего села, куда они с отцом и братьями ездили по праздникам на ярмарку. Да и что греха таить, ему до смерти надоело день-деньской копаться в земле, выгребать из хлева навоз, слушать нудные братовы поучения и причитания жены, сетующей на свою горькую долю. Нет, эта жизнь не для него! Недаром ведь говорят, что каждый кузнец своего счастья. Вот он и будет ковать железо, пока горячо.

Потом была богатая немецкая усадьба и пухленькая белокурая хозяйская экономка, забавно коверкавшая любовные слова, когда жаркой летней ночью под кустом боярышника он жадными руками распустил шнуровку ее платья и впился губами в тугие бутоны розовых сосков…

Сколько их сменилось после нее – совсем девочек, несведущих в утехах плоти, разбитных молодух в соку и  хорошо поживших на свете матрон, спешащих поймать последний отблеск ускользающего женского счастья. Иных он брал в походах, при зареве догорающих руин, среди воплей и звона клинков, зубами срывая золотые цехины с темных кос, мешая в грубом соитии привкус слез и крови. Другие пришли к нему сами, гордые участью наложницы.  Казалось, эти распаленные страстью или проникнутые страхом женские тела, как и тела убитых в схватке врагов, устилали весь его путь – от простого наемника до всесильного двухбунчужного паши, которому благоволил сам султан. Еврейки и гречанки, цыганки, татарки, польки и русинки, простолюдинки и панны, красавицы и дурнушки – все они теперь сливались перед ним в одно лицо, тусклое и невыразительное, как плоский блин замотанной в облака луны. Женщины мало значили в его жизни… кроме той, что однажды предсказала ему грядущую судьбу и удачу.

Она не была хороша собой, и пора ее молодости давно миновала; окрестный люд почитал ее колдуньей и далеко стороной обходил одинокое жилище, суеверно сплевывая и бормоча молитвы, когда все же случалось оказаться поблизости. А он остановился и попросил напиться – скорее, не по нужде, а из упрямства, потому что не верил в бабьи сплетни. Женщина взглянула на него, странно и дико, сквозь упавшие на лоб спутанные космы, но все-таки протянула через изгородь ковш. Вода горчила от привкуса старого дерева, а, может быть, трав, которые она добавила в питье. Он выпил его одним глотком, толкнул ногой заскрипевшую калитку и вошел.


Сколько он пробыл там – ночь, неделю, месяц? Теперь уже не вспомнить. Даже не сказать, явь то была или сон. Его заворожил поток обрушившихся внезапно непонятных слов, никогда прежде не слышанных, чуждых самому его слуху,  имен и названий, подхватил, будто вихрь, и понес. В сказочную страну Шехерезады, по которой ночами бродил Гарун ар-Рашид, от скуки менявший парчовый полог на лохмотья нищего, в пещеру волшебной лампы Аладдина, к сокровищам Али-Бабы, упрятанным в скалу по велению конопляного семечка, и вдохновенному вранью Синдбада, воротившегося из очередного путешествия, чтобы за порцией гашиша  потчевать друзей небылицами о заморских чудесах… А потом она открыла ему землю, еще более древнюю, древнее Шумера и Аккада, Вавилона и Ассирии. Древнюю, как само Время, и древнюю, как само Зло. Нагую, бесплодную землю, усеянную холмами, изгрызенными и растрескавшимися, будто сухой бедуинский сыр. Библейскую Землю Сражений, на которую пал Божий гнев. Ее обезображенный лик похож на лицо прокаженного, где под буграми и язвами едва угадываются прежние черты. Она давно мертва, но продолжает жить какой-то призрачной беспокойной жизнью, и две опоясавшие ее реки несут свои мутные воды в бесконечность, как было еще до потопа. Здесь рождались и старились цивилизации. Народы и цари сменяли друг друга, оставляя после себя хвастливые надписи и груды развалин, от Вавилонской башни до костра Сарданапала. Ее история писалась кровью, и на протяжении тысячелетий она высасывала соки тех, кто имел несчастье, самонадеянно или беспечно, возомнить себя ее властелином. «Сандалия, жмущая ногу господина! Какого супруга любила ты вечно?» Хаммурапи и Навуходоносоры, Валтасары и Александры – все нашли в ее объятиях свой бесславный конец. Она манила их блеском золота, нашептывая прельстительные речи. Но, как лукавая и корытная девка, обвела вокруг пальца. Никто не может владеть ею достаточно долго. Здесь нет ничего настоящего, осязаемо прочного, все зыбится и двоится, как мара. Ее предания обрывочны и полны туманных намеков – мертвые фразы, пропитанные дурманящим бальзамом слов. Ее боги коварны и жестоки, их обличье нелепо и страшно. Крылатые быки в тиарах над кокетливо завитыми бородатыми головами, львы с телом струящейся по песку змеи, драконы на искривленных подагрой собачьих лапах… Это Земля Призраков. Ни Крест, ни Полумесяц не имеют над ней власти. Единожды ступивший на нее отторгнут от Времени, планета останавливает для него свое вращение…

Он слушал жадно и недоверчиво, как ребенок волшебную сказку. Эта женщина, чертовка, ведьма, в лохмотьях нищенки, но с царственной осанкой, завладела его душой, отравила, сожгла своим взглядом. Губы сложились, чтобы прошептать молитву, но непослушный язык сумел только выдавить: «Где эта земля?..» Женщина засмеялась хрипло и толкнула его в грудь. «Ступай на Восток! Удача любит безумцев. Она укажет тебе дорогу…»

Очнулся он в степи, под курганом, на вершине которого уставила в небо незрячие глаза каменная баба.

— Эй, молодец, чего разлегся? Смотри, как бы солнце голову не напекло!

С телеги, подкручивая ус, на него смотрел веселый мужичок в залатанной свитке и смушковой шапке. Два серых вола, лениво помахивая хвостами, неспешно пережевывали жвачку, равнодушные ко всему на свете.

Он облизнул пересохшие губы.

— Свези меня к морю, отец. Мне нужно в Скутари…


… Годы бежали, как вода по весне, помечая лицо морщинами, а тело рубцами. За ними давно исчез тот нескладный деревенский парень, что сонным летним утром вышел за околицу родного села. Юсуф-паша – такое имя дали ему в турецком войске, товарищи на Сечи звали Бондарем, а завистники и недруги — Белым Шайтаном. Непредсказуемый и своевластный, он налетал внезапно,  будто гибельный песчаный вихрь, чьих путей не знает никто, и под его натиском, одна за другой ложились в прах покоренные твердыни, отданные на поток и разграбление города.  Казалось, и вправду сам дьявол покровительствует ему, когда среди жаркой сечи, под яростные выкрики, проклятья и стоны он обрушивал тяжелую булаву на голову врага, а клинок его рассекал противника от плеча до седла. Тогда дымящаяся кровь рекой текла по его рукам, и не было для него во всем мире музыки слаще, чем звон оружия и хруст костей, дробящихся под его палицей. Он питал отвращение к пороху и пистолям, почитая их орудием трусливых и слабых, иное дело  —  живая схватка, когда грудь сшибается с грудью, и ненависть сплетает тела крепче, чем любовное объятье.

Поэтому суеверная молва нарекла его колдуном, обладателем тайных и страшных знаний, перед которым трепещут джинны и духи. Рассказывали, что всякий раз перед битвой он затворяется у себя в покоях для совершения магических обрядов и, раздевшись догола, делает из воска фигурки людей или ладьи, если сражению быть на воде. Потом, силой чар, он наделяет их способностью двигаться  и выпускает на поле брани. Эти  воины неуязвимы для вражеских сабель и продолжают рубиться, даже сплошь изрешеченные пулями, ибо нельзя убить того, в ком по-настоящему нет жизни. А когда бой завершен, и в колдовстве больше нет нужды, мягкий воск, как ему и должно, тат под лучами солнца, отчего никто не видел его людей, поверженных в битве…

Товарищи по оружию этому не дивились и даже всячески поддерживали подобные слухи. В казачьем войске издавна были особые люди – характерники, приверженцы древней и загадочной богини Хары. Почему бы и Бондарю не быть одним из них? Правда то или нет, удача благоволила ему, его войска неизменно одерживали победу, и сам султан пожаловал его за ратные подвиги драгоценной дамасской саблей.  Теперь чванливые царедворцы наперебой ищут его милости, едва ли не метут перед ним полы бородами, хотя в душе своей басурманской ненавидят проклятого выскочку, а первые красавицы Стамбула, среди которых была и дочь визиря, готовы по одному слову взойти на его ложе.  Он в расцвете славы и мужских сил. Чего еще желать когда-то бедному крестьянину, а потом простому ратнику?

Однако он знал, что наступит час, когда разрушительная старость коснется его тела, мускулы сделаются дряблыми, лицо избороздят морщины, взгляд утратит былую остроту, а разум – ясность. И тогда он превратится в омерзительное, расслабленное существо, жалкое подобие себя прежнего. А он не хотел этого.

И была еще одна причина, в которой бы он никому не сознался. Та земля, что много лет назад, показала ему колдунья. Он заболел ею навеки, бредил, словно одержимый, повидал Каир, Багдад и Дамаск, но не ощутил ничего, кроме разочарования. Душа ее ускользала от него, зато в сердце властно оживала другая. Дорога в степи, пальцы ветра, перебирающие ковыль, горький запах полыни и обмазанная глиной, покосившаяся отцовская хата.  Жена стоит у плетня между подсолнухов и вглядывается вдаль, приставив ладонь к глазам. Должно быть, за эти годы она совсем состарилась, а дети выросли и сами нарожали кучу ребятишек. Признают ли они в нем своего блудного отца?..

— О чем задумался, Бондарь, брат?

Он невольно вздрогнул при звуке своего старого казачьего прозвища. Потом резко повернулся к вошедшему.

— Забери тебя нечистый, Рыкун! Подкрадываешься, как проклятый евнух! Смотри: однажды с таких проделок я проткну тебе печень.

Бондарь хлопнул его по плечу, и оба расхохотались.

— А хорошо бы сейчас выпить по чарке горилки и съесть по доброму шматку сала!

Рыкун хмыкнул и враз помрачнел лицом.

— Так-то оно так, да я принес тебе плохие вести, брат. Кто-то нашептал султану, что ты хотел бы увести своих людей обратно за море.

— Почем ты знаешь?

— Зейнаб сказала. Она подслушала разговор отца с начальником дворцовой стражи.

— Болтлива твоя Зейнаб, метет языком почем зря. Да и у страха глаза велики. Но я и вправду хочу вернуться. Загостились мы с тобой на чужбине, домой пора. Тем более что султан нарушил слово не посылать нас против единоверцев.

Рыкун усмехнулся.

— Ты не больно переживал, когда мы вместе с Ибрагим-пашой резали греков на Хиосе, да и потом, когда ходили на Миссолонги, тоже не убивался.  Помнишь, что сказал тот стихоплет-англичанин, который позже помер от лихорадки: «Изменник с черною душой, тебя Монкир[i] своей косой изрежет…»

Бондарь тряхнул головой.


— То было другое, и время тогда еще не пришло.

— А теперь, значит, в самый раз?

— Да, теперь пора.

Он поднялся и, тяжело ступая, прошел по ковру к узкой бойнице окна.

— Все костры, рано или поздно, догорают. Они уже не греют и не дают света, а только чадят. Я хочу в родную землю лечь.

Рыкун скривился.

— А сядешь на кол, и башка твоя украсит городские ворота! Да и о нас бы подумать не мешало. Ох, не дело ты задумал, брат! – он подошел к товарищу и стиснул обе его руки своими, заглянул в глаза. – Хотя, конечно, тебе решать. Я ведь не чурбан, все понимаю. Рахат-лукумом этим сыт уже во как! – он чиркнул себя ладонью по горлу. – Подсолнухи наши каждую ночь снятся… Только что мы людям скажем? Многие здесь приросли, у них жены, детишки…

Бондарь пожал плечами.

— Так что ж? Я никого не неволю. Кто захочет – останется. Сделаю так, чтоб и волки были сыты и бараны целы. Ненадежных тысячи две. Отведем их в Силистрию, к великому визирю, чтоб под ногами не путались и не наушничали, пусть он ими командует, а сами – в Адрианополь. Там раду соберем и посмотрим, кто чем дышит. Союзников по ту сторону я уже нашел, в случае чего – пособят.

Рыкун присвистнул.

— Ну, ты и ловок, брат! Может, и в самом деле, с нечистым знаешься?

Бондарь усмехнулся.

— Я и Богу служу, и черта не обижаю. На крест не плевал, но и полумесяц топтать не стану. У каждого своя вера, ее уважать надо. В этом – моя удача, остальное – бабьи сказки. А теперь прости, брат, мне нужно побыть одному, с мыслями собраться…

Рыкун кивнул и нырнул за парчовый полог. Но не успели смолкнуть его шаги, как из угла, где была потайная дверца, бесшумно выскользнула закутанная в темное покрывало женщина.

— Не спишь, Юсуф?

— Я вижу и тебе Аллах доброй ночи не послал, Мюнневер.

— Не кощунствуй! – она вспыхнула, черные глаза полыхнули гневом, будто две молнии сверкнули над краем ткани.

— Такая ты мне нравишься! Перец слаще халвы, — он притянул ее к себе, но Мюнневер его оттолкнула.

— Ах, не до этого теперь! Правда, что говорит Зейнаб?

— А что говорит Зейнаб?

— Что ты решил вернуться к своей Федисэ, которая ждет тебя за морем.

Он уронил устало:

— Если ты о моей жене, то ее зовут Феодосия, пора бы тебе это уже запомнить. И я не думаю, что она меня ждет – слишком сильно я ее обидел. И потом, ведь столько лет прошло, должно быть, попы нас давно развенчали.

Мюнневер смотрела недоверчиво, закусив губу. Покрывало соскользнуло с ее головы на плечи и дальше – на устланный коврами пол. Дрожь волной пробежала по ее спине. Сейчас она походила на строптивую кобылицу, которая почуяла хозяйскую руку, но взбрыкивает и фыркает, раздувая ноздри, из врожденного упрямства.

— А я бы тебя ждала. Нет, я бы ушла с тобой! Даже по Эль-Сирату[ii]

Бондарь вздохнул.

— Только бабы мне в походе и не хватало! Смотри, ночь коротка, мы теряем ее попусту.

Он снова попытался привлечь девушку к себе, но Мюнневер не ответила на его ласку.

— Конечно, ты прав, а я — дура. На самом деле, я пришла сказать, что тебе грозит опасность.


— Знаю. Зейнаб уже сказала.

— Зейнаб не все известно. Евнухи болтливее, чем гаремные жены. Аллах запрещает пить вино, но запретный плод сладок, а в жизни их мало радостей. Даже одного кувшина довольно, чтобы развязать им язык. Трудами завистников ты утратил милость султана. Наш повелитель неразумен и жесток, он легко впадает в ярость, и тогда его гнев не знает границ. Только священное время праздника удерживает его от того, чтобы бросить тебя и твоих ближних людей в тюрьму, а оттуда – прямая дорога на кол. Вам нужно бежать и немедля.

Бондарь горько усмехнулся.

— Я уже набегался в своей жизни. Двухбунчужному паше это не пристало.

Мюнневер топнула ногой.

— Я слышала, что ты говорил Рыкуну. Твои люди могут выступать в поход уже завтра. Идет война, и наша вера их не связывает. А ты скажешь, что должен предаться размышлениям и просить совета у святого старца, который обитает в одном из дальних селений. Сроку тебе нужно — три дня. Конечно же, тебе не поверят, но и тронуть пока не посмеют. Султан строго блюдет обычаи. А ты – беги на следующую ночь. Когда-то моя бабка научила меня собирать целебные и смертоносные травы и варить из них всякие зелья. Я сумею опоить стражу.

— А что будет с тобой, когда они обо всем дознаются?

— Не дознаются! А если и так… Ты ведь не возьмешь меня с собой.

Мюнневер взглянула прямо ему в глаза, и под ее взглядом Бондарь опустил голову.

— Не возьму.

— Тогда и говорить не о чем.

Лицо ее изменилось. Она как-то разом осунулась и постарела. Теперь это была совсем другая женщина.

— Мюнневер!..

На какое-то мгновение он увидел, как сквозь ее черты проступают другие – колдуньи и безумной пророчицы, однажды знойным днем встреченной им в степи.  Той, что поманила его несбыточной сказкой, предсказав удивительную судьбу… Возможно ли это?

Он сжал ее руки своими, прошептал горячо:

— Я никогда не забуду того, что ты для меня сделала!

— Забудешь. Царь Сулейман сказал: «Все проходит. Пройдет и это».

Мюнневер отвернулась.

***

…До рассвета оставалось недолго. Звезды и луна опрокинулись в прозелень неба, растаяли и пропали в его глубине. Но Мюнневер все еще смотрела в ту сторону, где исчез маленький отряд, пока от напряжения слезы не выступили у нее на глазах. Она так и не сказала тех, самых главных слов. А теперь уже поздно. Девушка взмахнула ресницами, стряхивая соленые капли. И тут улыбка тронула ее губы. Она молчала и слушала, как бьется у нее под сердцем новая зарождающаяся жизнь…

***

Эта история случилась очень давно, почти два столетия назад. Удача не изменила Бондарю. На Сечи он быстро созвал казацкую раду и убедил своих людей, что, при сложившихся условиях, разумнее всего вернуться в Россию. Первым боевым крещением задунайского казачества в рядах российской армии стало взятие хорошо укрепленной турецкой крепости Исакчи. Храбрости Бондарю было не занимать, за проявленные во время штурма мужество и отвагу он получил из рук императора золотой Георгиевский крест и полковничьи погоны. Тогда же он был назначен наказным атаманом Отдельного Запорожского Войска и возведен в дворянское достоинство. Вместе с титулом ему был пожалован и герб,  на котором изображен челн между двумя берегами и Георгиевский крест. Император самолично вручил  ему бриллиантовый перстень. Грудь Бондаря украсилась многими орденами. Бывший турецкий наемник завершил свою карьеру в звании генерал-майора.

Теперь он отошел от дел и полностью посвятил себя семье и хозяйству. Феодосия, как верная Пенелопа, дождалась своего блудного мужа и, в конце концов, простила ему все грехи. Плодом  их возрожденной любви явилась дочь Мария. До последних дней своей жизни Бондарь пользовался отменным здоровьем и, говорят, будто выглядел даже моложе собственного сына. Однако смерть его была нелепой. Летом, на ярмарке, он  заразился холерой и умер, а днем позже за ним последовала жена, не отходившая от больного. Теперь они соединились  – уже навсегда  – и были похоронены рядом на старинном казацком кладбище.

Их дочери были красивы, а сыновья храбры,  пусть им и не довелось повторить бурной жизни своего родителя. Один из них стал впоследствии дедом моей прабабки.

А что же сталось с Мюнневер? Я этого не знаю,  равно, как и того, где и при каких обстоятельствах окончила она свои дни. Возможно, она умерла совсем молодой, еще до того, как первая седина вплела серебряные нити в ее косы, а, может быть, напротив, достигла глубокой старости – одинокая или окруженная многочисленными детьми и внуками. Разъяренная толпа могла побить ее камнями на главной площади Стамбула. Но могла она также стать пророчицей и ведуньей, как ее румийская бабка, жить отшельницей в горном селении или блистать в гареме султана… Однако тень ее судьбы висит надо всеми женщинами нашего рода. Наши мужья и возлюбленные, рано или поздно, покидают нас и уходят, чтобы уже больше не вернуться. Их манят богатства мира или премудрость, скрытая в шелесте книжных страниц, кого-то зовет Война, а кого-то – просто объятия другой женщины.

Я – последний листок на этой ветви нашего дерева.

…И я часто вижу странный сон. Девушка, закутанная в покрывало, стоит на гребне стены и вглядывается в зеленоватую предрассветную даль…

Братья и сестры мои в Турции, если вы услышите меня, отзовитесь!

                                                                                                       Март, 2019

[i] Монкир и Некир – судьи мертвых, подготовяющие их к вечной муке. Если на их вопросы подсудимый отвечает неудовлетворительно, его режут косой и бьют раскаленной булавой (прим. авт.)

[ii] Эль-Сират – мост над адом, уже паутинки и острее лезвия меча, по которому души идут после смерти (прим авт.)

По поводу замечаний и предложений, обращайтесь!

А так же, если вы хотите разместить свой материал у нас на сайте, то ждем ваших писем на

email: artbusines2018@gmail.com

или звоните по телефонам:

+38(068) 224 25 48

+38(099) 229 31 67

Наш канал на YouTube

Ты нами можешь поделиться

© Многие материалы эксклюзивны и права на них защищены!

Сделано ❤ для ВАС!