Екатерина Кудрина

Екатерина Кудрина
Читай Савченко

КЭТРИН ХИЛЛМЭН ГАННИБАЛ (Вместо эпилога)

 Масло  в светильнике зашипело, выплюнув фонтанчик искр, и черные растревоженные тени заметались  суетливо по мраморной отделке стен.

Человек, дремавший в углу на низком ложе, вздрогнул, поднял голову и прислушался. Собственно говоря, это был не сон, а тяжелое, не освежающее забытье, какое бывает с похмелья, наполняя непослушное тело ломотой, а рот вязкой и горькой слюной. Но человек, прислушивавшийся к тишине, вовсе не был пьян. Он отбросил этот способ накинуть удавку на свою память, как только понял, что его старания напрасны, потому как боги все равно не даруют ему забвения.


Широкоплечий, с выправкой солдата, он не выглядел старым, хотя морщины избороздили его крупное, с резкими, будто высеченными из камня, чертами лицо, а жесткие курчавые волосы обильно заткала седина. Но глубокая, неизбывная усталость сквозила в каждом его движении, а единственный глаз под складкой набрякшего века казался мертвым и тусклым.

Мужчина вздохнул всей грудью и задержал дыхание до звона в ушах. Вифинская ночь полыхала жаром, изматывая, как солдатская девка у лагерного костра. Когда воздух с шумом вырвался из его легких, полные губы скривила усмешка. И ради этого жалкого глотка он так долго мыкался, скитаясь по Азии, а теперь, будто крыса, прячется здесь, в забытой всеми богами глуши, почти на задворках Ойкумены? Что и говорить, завидный конец для бурной жизни того, перед кем когда-то падали обращенные в прах города, а спесивые римские сенаторы, белее своих тог, комкали их трясущимися руками и метались, будто переполошенные куры, когда лис неожиданно нагрянет к ним в курятник, истошно вопя: “Ганнибал у ворот!”

Внезапно от дверного проема, завешенного ковром, донесся сдавленный всхлип. Там спал мальчик лет двенадцати, скрючившийся на циновке под каким-то тряпьем. Повинуясь неосознанному порыву, Ганнибал склонился над спящим и рукой, непривычной к ласке, оправил лохмотья на щуплом детском тельце. Этот маленький оборванец был теперь его единственной компанией. Не считать же, в самом деле, рабов, которых приставил к нему римский прихвостень Прусий! Каждый из них почти несомненно был царским наушником и шпионил за Ганнибалом, докладывая обо всем своему господину, а этот коронованный мерзавец способен даже родную мать продать за медный грош, а то и даром, если его как следует прижмут. Кроме того, совсем не исключалась возможность, что рабские душонки захотят заработать на Ганнибаловой шкуре уже на собственный страх и риск.

Что до мальчишки, Ганнибал случайно увидел его в порту, где тот отирался возле пьяных матросов, норовя поживиться за их счет. Однако в тот раз малолетнему воришке не повезло, удача от него отвернулась. Моряк, у которого он пытался стащить какую-то мелочь, пришел в ярость и кликнул на подмогу дружков, разогревавших свою молодецкую удаль в соседнем кабаке перед посещением одного из лупанаров, каковых в Никомедии имелось великое множество. Поговаривали, будто бы Прусий не брезгует пополнять казну трудами веселых девиц и даже сам иногда шляется по злачным местам, переодетый в женское платье. Но суть не в этом. За неимением более достойного соперника, пьяная ватага набросилась на ребенка и в считанные минуты забила бы несчастного насмерть, не вмешайся в дело Ганнибал. При этом гнусном зрелище что-то дрогнуло в его уже давно ко всему равнодушном сердце, и карфагенянин, выхватив меч, разогнал свору перепившихся подонков.

Ганнибал не задавался вопросом, зачем он привел мальчишку во дворец и оставил при себе. Возможно, ему льстило то простодушное восхищение, с которым маленький оборвыш слушал его рассказы о давно отгремевших сражениях и кажущихся теперь мифическими подвигах. Быть может, сказывалась глубоко запрятанная тоска солдата, никогда не имевшего собственной семьи. А может быть, Ганнибал вспомнил тот день, когда его отец Гамилькар Барка, принося жертвы богам перед началом очередного похода, привел сына, которому едва сравнялось девять лет, в полутемный храм и заставил поклясться на алтаре в вечной ненависти к Риму. Потом он рассказывал сирийскому царю Антиоху, что, ласкаясь к отцу, сам упросил взять его с собой на войну. Но это не было правдой в той части, что к Гамилькару было бы трудно ласкаться. Память сохранила боль в запястье, стиснутом отцовскими пальцами, его горящий взгляд и прикосновение жесткой бороды. От толчка Ганнибал не устоял на ногах и упал на жертвенник, лишь в последнее мгновение уцепившись за его рога. Он рассек губу, и кровь тонкой струйкой потекла по подбородку, мешаясь с кровью жертвенного животного.


“Клянись!” – “Клянусь!”

Так, в одночасье, закончилось детство.

Да и было ли у него детство? Ганнибал не знал своей матери. Ребенком он завидовал сыновьям кормилицы и даже детям рабынь, которые, при всей своей жалкой никчемности, имели, однако, что-то, в чем ему было отказано богами или же природой. Смутный женский образ, возникавший иногда в его детских мечтах, был похож на прекрасную Элиссу, легендарную основательницу Карфагена, которую ливийцы, а следом за ними греки и латиняне прозвали Дидоной — Блуждающей, а пунийцы, после ее трагической гибели, сделали богиней-покровительницей своего города под именем Тиннит. Рассказывали, будто бы Элисса наложила на себя руки из-за неверного возлюбленного Энея, который предал ее и покинул. Тогда обесчещенная царица велела соорудить на берегу моря огромный костер и сожгла себя заживо, перед тем завещав пунийцам вечную вражду с Римом. В действительности же не существовало никакой романтической Дидоны. Настоящая Элисса была сестрой тирского царя Пигмалиона или Пумийатона, по древнему обычаю, еще девочкой, выданной замуж за жреца Мелькарта Асерба, который доводился ей родным дядей. Когда он был убит во время неудачного мятежа, Элисса бежала из Тира на Кипр, а оттуда в Африку, где основала Новый Город — Картхадашт. Отважная и честолюбивая, своим хитроумием она могла бы соперничать с Одиссеем. Сторонников у беглянки было немного, а средства ее и вовсе ничтожны. Но Элисса придумала, как распорядиться ими наилучшим образом. По договору с местными жителями ей было позволено купить у них столько земли, сколько покроет воловья шкура. Тогда будущая царица изрезала шкуру на ремешки и обняла ими целую гору, охватив без малого 22 стадии, где впоследствии была возведена карфагенская цитадель Бирса. Только правила Элисса недолго. Она покончила с собой, бросившись на меч, чтобы избегнуть домогательств князька одного из местных племен, Гиарба.

Ганнибал никогда не спрашивал, как и почему ушла из жизни его мать. Впрочем, любовь и Рим, наверняка, здесь были ни при чем. А Барка… Любил ли он сына? Думал ли, какое бремя, под силу и не всякому зрелому мужу, он взваливает на еще неокрепшие плечи девятилетнего ребенка? Нелепый вопрос. Гамилькар был господином над своими детьми, полновластным вершителем их судеб, почти богом, как Мелькарт или Баал-Хаммон. А кто бы осмелился спорить с божеством? Поэтому его слово было законом. Он не спрашивал дочерей, хотят ли они замуж, как не спрашивал сыновей, хотят ли они на войну. Он служил Карфагену и люто ненавидел Рим, одержимый этой ненавистью, а они должны были служить ему и цели, которую он избрал. В те редкие дни, когда Гамилькар бывал в своем имении, залечивая полученные в походах раны, он с одобрением наблюдал за тем, как его мальчишки, едва выучившись ходить, с остервенением тычут друг в друга деревянными мечами. “Я вскармливаю моих сыновей, как львов, чтобы напоить их кровью римлян”. К дочерям, на женскую половину, он и вовсе не заглядывал, довольствуясь кратким отчетом евнуха-управляющего. Здоровы – и ладно! Пожалуй, единственным, к кому Барка питал некое подобие человеческих чувств и даже своеобразную нежность, был его старший зять Гасдрубал, прозванный Красавчиком. Темные слухи приписывали им отношения куда более интимные, нежели пристало иметь любящему тестю и почтительному зятю. Как бы оно там ни было, Гасдрубалу досталась вся любовь, которой Гамилькар обделил собственных детей. Но горе ослушнику, который вздумал бы ему перечить! Ганнибал и не перечил.

“Клянись!” – “Клянусь!”

С тех прошло более полувека. Подросток, юноша, мужчина и вот теперь уже почти старик, Ганнибал всегда был верен клятве, которую тогда повторили его соленые от крови губы. Военный лагерь на долгие годы стал его единственным домом, а солдаты – семьей. Семнадцати лет он потерял отца. Гамилькар погиб во время осады городка Гелика. Тяжело раненный, он утонул в реке Хукар, сброшенный лошадью, когда пунийское войско отступало после неудачной битвы. Это боги покарали Барку за спесь и гордыню – как злорадно шептались его враги. Сразу же после смерти Гамилькара его сторонники провозгласили Гасдрубала – тогда капитана одного из пунийских кораблей – главнокомандующим и стратегом. Гасдрубал был опытным воином и проявил себя хорошим полководцем. Он отомстил за своего тестя, предавши казни всех, кто был причастен к его поражению и гибели, и продолжил сражаться в Испании. Однако он не спешил приблизить к себе сыновей Гамилькара. Ганнибала и двух его младших братьев отправили в Акра Левку – Белую Крепость, город, основанный Гамилькаром на юге Пиренейского полуострова. Возможно, так Гасдрубал заботился о братьях своей жены, пытаясь до поры защитить их от тягот и превратностей солдатской судьбы. Но возможно также, что он просто хотел избавиться от опасных претендентов на власть Гамилькара. Впрочем, вскоре он послал за Ганнибалом и сделал его начальником конницы. А потом Гасдрубала убили. Его смерть была внезапной и нелепой. Какой-то кельтский раб пырнул его ножом во время охоты, якобы желая отомстить за своего казненного господина. Мало кто этому верил, но все молчали. В конце концов, все в мире вершится по воле богов. Значит, так было уготовано судьбой.


Теперь настал черед Ганнибала.

“Клянись!” – “Клянусь!”

Гамилькар мог им гордиться, пребывая в царстве теней. Его сын сумел превратить себя в совершенное орудие, идеальный инструмент, необходимый для воплощения отцовской воли. Это был универсальный солдат – вожделенная мечта полководцев всех времен и народов. Никакие труды не могли утомить его тело, никакие испытания не могли сломить его дух. И зной, и холод он переносил одинаково терпеливо. Никогда не ел и не пил ради удовольствия, но только утоляя голод и жажду. Бодрствовал и спал, не различая дня от ночи, отводя отдыху лишь то, что оставалось от дел, да и тогда земля заменяла ему постель, небо — одеяло, а камень – подушку. Во время битвы Ганнибал первым вступал в схватку и последним покидал поле боя. При этом он вовсе не был тупым воякой, который только и способен, что размахивать мечом, орать похабщину да насиловать женщин на улицах захваченного города. Вопреки старинному закону, запрещавшему карфагенянам изучение греческого языка, Гамилькар в свое время позаботился о том, чтобы его дети приобщились к сокровищам эллинской культуры. Ганнибал был неплохим оратором, имел хороший литературный слог, хотя стихоплетством, понятное дело, не занимался.

“Клянись!” – “Клянусь!”

Исполняя волю отца, Ганнибал тридцать шесть лет провел вдали от Карфагена. Едва ли он хорошо представлял себе то, что звалось его родиной. В жизни у него была одна только цель — покорить и, если возможно, уничтожить Рим. Ганнибал поставил все на кон в этой борьбе.

“Клянись!” – “Клянусь!”

Постепенно образ ненавистного врага вытеснил из его сердца все прочие  – отца, братьев, сестер, случайных наложниц, наконец, его недолговременной жены, иберийки из Кастулона. Они прожили вместе так недолго, что он даже не научился толком выговаривать ее дикарское имя, а она так и не сумела подарить ему сына… Сейчас Ганнибал не мог вспомнить ни их лиц, ни голосов. Зато Рим, разлегшийся на семи холмах, всякий раз вставал перед ним осязаемо живой и многоликий, со всеми своими консулами, сенаторами и трибунами, неистребимый, как тысячеглавая Гидра. Даже в самые отдаленные уголки земли, едва обитаемые ее закоулки эта тварь ухитрилась просунуть хищные щупальца. Уже почти полмира затолкала она в свою ненасытную глотку. Все переварит ее бездонная утроба. И нет Геракла, способного ее победить. Когда-то могучий Египет фараонов погребен песками. Пал кичливый Вавилон. Раздергана на лоскутья жадными диадохами держава Александра. Греция с ее античной красотой и мудростью прозябает где-то в забвении. Козы топчутся среди руин ее оскверненных храмов, а герои остались лишь в песнях слепого Гомера. Настал железный век Pax Romana. Выкормыши волчицы правят Вселенной. Все дороги ведут в Рим! Ганнибал ненавидел этот город еще ребенком, никогда его не видавши, а когда увидел, то не мог забыть до конца своих дней. Сколько раз ему приходилось начинать войну с нуля, рассчитывая только на собственные силы! Со своей небольшой армией он не имел возможности заниматься осадой городов. А ему надо было вновь и вновь побеждать, чтобы держаться назло и римлянам, и карфагенским лавочникам, щедрым на похвалы, но весьма прижимистым, когда дело касалось их мошны.

“Клянись!” – “Клянусь!”

После падения испанского Сагунта римляне отправили посольство в Карфаген, требуя покарать Ганнибала. Им подпевал Ганнон, старинный недруг и противник Гамилькара в Совете, питавший ненависть к баркидам вообще и Ганнибалу в частности. Он бы с радостью отдал его на расправу римлянам или запроторил куда-нибудь на край света, за тридевять морей, чтобы и духа от него не осталось. Как капля точит камень, Ганнон не уставал долдонить членам Совета, что этот проклятый мальчишка однажды таки накличет на Карфаген беду. Но, к счастью для Ганнибала, Ганнона в тот раз не послушали. Как желчно говорили римляне, большая часть Совета одержала верх над лучшей. Тогда Квинт Фабий, поставленный во главе римского посольства, сложил вдвое край своей тоги и заявил: “Здесь лежит война или мир, которые мы вам привезли. Выбирайте!” – “Что хочешь, то и давай!” – крикнул кто-то из толпы. Фабий побагровел. Глаза у него полезли на лоб. “Так вот вам война!” – и распустил складку.

А Ганнибал двинулся в Италию, оставив в Испании своего брата Гасдрубала с частью войска и флотом для обороны побережья. Вскоре карфагеняне переправились через реку Ибер, сравнительно легко и с малыми потерями одолели Пиренеи. Казалось бы, пока судьба им благоволит, и колесо изменчивой Фортуны обращается им на пользу. Но впереди высились неприступные Альпы, тяготы предстоящего марша тревожили солдат, и тут у Ганнибала начались неудачи. В одну глухую ночь из его лагеря сбежали три тысячи новобранцев, недавно завербованных в племени карпетанов. Ганнибал  не льстил себя надеждой уговорить их вернуться добром, а пытаться удерживать дезертиров силой было бы крайне опасно, поскольку тогда вышли бы из повиновения и остальные наемники. Он был совсем ребенком, когда Карфаген едва не стал добычей озверевших орд Автарита, Спендия и Матоса, но что такое бунт наемников, к которым примкнули беглые рабы и недовольные поборами крестьяне, представлял хорошо. Поэтому он скрепя сердце отпустил по домам еще семь тысяч испанцев, сделав вид, будто и карпетаны тоже ушли с его согласия.

“Клянись!” – “Клянусь!”

Переход через Альпы действительно был ужасным. Стояли первые дни осени, однако внезапно ударили морозы, повалил снег. Нагрянувшая прежде срока зима сорвала листья с деревьев, сковала реки, покрыла дороги льдом. А по ним нужно было вести слонов! Вскоре к этой беде добавилась борьба с местными племенами, которая изматывала войско больше самых кровопролитных сражений. Туземцы перегораживали и без того узкие тропы,  сбрасывали огромные камни на проходивших внизу солдат. Они устраивали засады в самых неожиданных местах, грабили обозы и убивали вконец обессилевших, обмороженных карфагенян, которые на последнем дыхании тащились все выше в горы. Достаточно было отойти по нужде или просто зазеваться, чтобы бесславно переселиться в царство теней. Однако самое страшное ожидало впереди. Достигнув перевала, через который открывался путь в Италию, после короткого отдыха, армия Ганнибала приступила к спуску. Сперва шли, увязая в снегу, затем начали скользить по голому льду. Стоило хоть на миг потерять равновесие – и человек летел вниз. Стирая в кровь ладони и колени, солдаты пытались карабкаться на четвереньках, как-то удержаться, но срывались снова и снова. Такого испытания устрашился бы даже Сизиф. И нигде не было ни травинки, ни корешка, ни клочка твердой земли, чтобы за них ухватиться или поставить ногу! Наконец дошли до очень узкой, почти отвесной расселины и уперлись в скалу. Обойти это место было невозможно. Поднялся глухой ропот, с каждой минутой делавшийся громче. Ганнибал окинул взглядом свое воинство. Изжаленные морозом, покрытые язвами и струпьями, опухшие лица, в которых оставалось мало человеческого, выражали ненависть, отчаяние и тоску. Казалось, будь у них еще силы, они бросятся на него и растерзают.


“Клянись!” – “Клянусь!”

Значит, надо совершить невозможное.

Ганнибал схватил топор и одним ударом снес ближайшее деревце. Уже подступившие к нему карфагеняне попятились. Они решили, что их полководец вконец обезумел, демоны обуяли его, и он сражается с призраками. Но Ганнибал приказал солдатам рубить деревья и развести у скалы огромный костер. Потом они залили раскаленный камень уксусом и пробили дорогу через разрыхлившуюся массу. На это ушли последние силы. Когда измученная пунийская армия выползла на равнину, ее можно было взять голыми руками. Однако Ганнибал бы не был Ганнибалом, если бы отступил сейчас.

“Клянись!” – “Клянусь!”

Он велел огородить посреди лагеря что-то вроде арены и вывести на нее туземцев, захваченных во время перехода. Через толмача он спросил у пленников, есть ли среди них охочие сразиться со своими товарищами по несчастью при условии, что победитель получит боевого коня, оружие и свободу, тот же, кому не повезет, отправится к богам, избавленный от бесчестья и дальнейших мучений. Расчет Ганнибала был верен. Горцы встретили его предложение со свирепой радостью. Сила отчаяния – великая сила. Пунийские солдаты наблюдали за поединками, подбадривая добровольных гладиаторов. Когда все было кончено, они громко приветствовали победителей и с почестями предали земле тех, кто предпочел смерть неволе…

Римляне опомниться не успели, как армия Ганнибала, которая, согласно предсказаниям гаруспиков и ожиданиям стратегов, должна была бы сейчас гнить на дне альпийских ущелий, потонуть в безымянных реках, быть растерзана ордами дикарей и хищного зверья, ударила по ним с такой силой, что горы содрогнулись, и небо опрокинулось на землю.

Потом были Тицин и Требия, Плаценция, проклятые Тосканские болота, где он лишился глаза, Тразименское озеро и наконец венец его славы – Канны… Семьдесят тысяч римлян во главе с консулом Эмилием Павлом, сенаторами, всадниками, прочими знатными и могущественными гражданами полегли в той страшной резне, еще многие были захвачены в плен, а те, кому удалось бежать, разносили по Италии жуткие слухи. Армия, будто бы, полностью уничтожена, оба консула убиты, Ганнибал идет на Рим, и не осталось ни единого воина, чтобы защитить вечный город от кровожадного пунийского чудовища. Ба! Этот монструозный ублюдок даже не африканского происхождения! Гамилькар прижил его с какой-то дикаркой, наполовину обезьяной, из племени, обретающегося где-то на краю земли, возле самых Геркулесовых Столпов. Не удивительно, что его вояки не признают никаких законов, не умеют жить по-человечески, они и речью-то людской почти не владеют – только рычат да воют. Их, по природе и характеру жестоких и диких, Ганнибал и вовсе превратил в зверей, заставляя сооружать мосты и гребли из трупов, и – об этом даже говорить мерзко – кормил в походе человечиной!

Ганнибал не обращал внимания на этот вздор. У него не было ни времени, ни желания прислушиваться ко всей околесице, которую несли перепуганные насмерть глупцы.

Казалось, до Рима и в самом деле рукой подать. Еще одно, теперь уже самое последнее усилие – и он добьет отродье Капитолийской волчицы в ее же логове! Начальник конницы Махарбал призывал, не теряя ни минуты, двинуться на штурм. “Следуй за мной. Я пойду со всадниками впереди, и на пятый день ты будешь пировать на Капитолии! Сенат – это свора крикунов. Они растеряли мозги от страха. Мы вытащим кичливых патрициев из их дворцов и устроим им кровавую баню!” И тут Ганнибал остановился. Он нашел этот замысел чересчур уж авантюрным и сумасбродным. На обдумывание совета Махарбала нужно время.

…А ночью он увидел сон. Вернее, это был даже не сон, а, скорее, воспоминание из далекого детства. Ему было тогда лет пять, не больше. Он жил с рабами в загородном отцовском имении и однажды во время прогулки увидел пальму, ветви которой сгибались под тяжестью плодов. Воспитанный по-спартански, Ганнибал и ребенком не был приучен капризничать, добиваясь какой-нибудь игрушки или лакомства. За малейшие вольности Гамилькар полагал своим детям суровые наказания. Но тут ему до смерти захотелось отведать сочной мякоти плодов. Мальчик дернул сопровождавшую его рабыню за край одежды. “Я хочу фиников!” Женщина рассмеялась.  “Только если ты сам за ними полезешь, мой маленький господин!” Ей и в голову не могло прийти, что мальчишка воспримет ее слова буквально. А Ганнибал, к ее ужасу, бросился к дереву и с ловкостью обезьянки принялся карабкаться вверх по стволу. Вскоре он был уже у цели и, схватив одной рукой вожделенный плод, тут же запихнул его себе в рот. Но финики оказались горькими да еще облеплены какими-то насекомыми, он с отвращением их выплюнул. А потом Ганнибал глянул вниз, на крохотную землю и кучку голосящих рабынь, и сам заорал от ужаса. Подъем отнял у него все силы, он понял, что не сможет спуститься обратно, упадет и разобьется. В конце концов он все же спустился, и его вывернуло наизнанку – от горечи незрелых плодов, напряжения и страха. При этом воспоминании, даже сейчас, спустя столько лет, он вновь ощутил во рту омерзительный привкус блевотины. А тогда он усвоил один урок. Не все, к чему ты стремился, оправдывает твои надежды и ожидания. Когда ты достиг вершины, твой путь лежит уже только вниз и часто он более тягостен и страшен, чем дорога, приведшая тебя к триумфу. Допустим, он завоюет Рим, разорит его… и что дальше? До сих пор вся жизнь его была подчинена одной цели, он шел к ней напролом, ведомый клятвой, смысла которой не мог ни осознать, ни постичь девятилетний мальчик. Эта цель жестоко изместила все остальные, вытравила, выжгла дотла его душу. Остался только горький вкус незрелых плодов. Когда война будет окончена, он просто не сможет жить, потому что не умеет иначе. Уничтожив Рим, он уничтожит себя самого.


Но клятвы нужно исполнять.

Он промедлил ночь – всего одну ночь – и это была роковая ошибка. Когда наутро он послал за начальником конницы, тот отвечал:  “Слишком поздно – теперь они уже знают”. И, выходя из палатки, добавил: “Видно, не все боги дают одному человеку, Ганнибал. Спору нет – ты умеешь побеждать. Но пользоваться победой ты не умеешь”. И был прав. В конце концов все его победы оказались бесполезными и бесплодными.

“Клянись!” – “Клянусь!”

А враг между тем успел собраться с силами и обрел если не былое мужество, то, по крайней мере, былую наглость. Ганнибалу доложили, что, пока он стоит под стенами Рима, у самых Коллинских ворот, правительство республики наскребло и отправило в Испанию дополнительные войска. Во-вторых – и это было гораздо хуже, потому что содержало откровенную насмешку – оказалось, что то самое поле, на котором был разбит Ганнибалов лагерь, поле, принадлежавшее ему по праву войны, какой-то ловкач… продал в Риме своему приятелю по сходной цене, причем сделал это с соблюдением всех юридических тонкостей, наняв для дела целую ораву латинских крючкотворов. Ганнибалу не оставалось ничего, кроме мрачной шутки. Он заявил, что в таком случае пускает с торгов все окрестные лавки римских менял[1].

Ганнибал отчаянно пытался удержаться в Италии, чувствуя, как неуклонно и неотвратимо сжимается вокруг него вражеское кольцо. Теперь они дышали ему в затылок – все эти Сципионы, Фабии, Марцеллы, Нероны и Варроны. Он терялся среди них. Волки нападают стаей. А он был совсем один. Карфаген отказался прислать подкрепление: лавочники испугались за свою мошну. В Испании новое войско набиралось тяжело, со скрипом и большой неохотой. Не было оружия. Слонов, которые уцелели в боях, косила какая-то неведомая болезнь. Солдатам не хватало провианта. Пунийцы трижды неудачно штурмовали Нолу. Погиб в схватке при Метавре брат Гасдрубал. Вскоре умер от раны другой брат – Магон. Бывшие союзники, один за другим, изменяли Ганнибалу и отлагались, переходя на сторону Рима. Были захвачены и пали Капуя, Акрагант и Сиракузы, где римский солдат проткнул мечом Архимеда, этого чудака и полубезумного гения. Как потом рассказывали, старик только и успел воскликнуть: “Не тронь моего чертежа!” – и захлебнулся кровью. Рухнул Новый Карфаген. На тринадцатом году войны была потеряна Испания. В Италии римляне теснили пунийцев, пока не зажали их в Бруттиуме, хотя все еще не решались сойтись с Ганнибалом в открытом бою.

И тут Совет затребовал его в Карфаген. Дождались! Младший Сципион высадился в Африке. А дальше… Ганнибал зарычал и потряс головой. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, его язык отказывался произнести трижды проклятое слово “Зама”. Этот римский юнец, у которого еще молоко на губах не обсохло, обвел его вокруг пальца! Карфагеняне и их союзники потеряли двадцать тысяч солдат и столько же попало в плен. Сам Ганнибал спасся чудом и с небольшим отрядом конницы был вынужден отступить в Гадрумет.

Война была проиграна окончательно и бесповоротно. Но для Ганнибала это был еще не конец. Напоследок боги решили позабавиться с ним, будто кот с наполовину придушенной мышью. Они это любят, потому что вечность слишком скучна для бессмертных.

Победителей не судят, но проигравший виноват во всем. Жестокая аксиома. Вот когда пунийцы вспомнили о предостережениях Ганнона. Было объявлено, что им  даруют мир, но, в наказание за вероломство, на более жестких условиях. Они сохранят лишь десять боевых кораблей, выдадут всех слонов и новых заводить не будут, не будут впредь воевать ни в Африке, ни за ее пределами без согласия и позволения римлян и выплатят в течение пятидесяти лет десять тысяч талантов серебром, а также предоставят победителям сотню именитых заложников, не моложе четырнадцати и не старше тридцати лет.

“Клянись!” – “Клянусь!”

Карфагеняне были вынуждены подчиниться, ничего другого им не оставалось. Они выдали римлянам свой флот, боевых слонов, перебежчиков, беглых рабов и пленных. Все суда – а их было около полутысячи – Сципион распорядился вывести из гавани и сжечь в виду города. Перебежчиков-латинян он приказал обезглавить, а дезертиров-римлян распять на крестах, как некогда Гамилькар Спендия и Матоса. Потому что вина предателя самая тяжкая. Ганнибал смотрел на казнь с городских стен. Солнце палило немилосердно. Под ним полыхали кровью римские шлемы и щиты. Жутко ревели слоны, которым заживо вырывали бивни и подрезали сухожилия. Даже наверху спирало дыхание от дыма горящих кораблей и смрада гниющих, полуразложившихся тел. Ганнибал не шевелился – черная фигура на белой стене. Его здоровый глаз был устремлен куда-то за горизонт, в одному ему видимую точку. Римляне ждали. А ну как он не выдержит позора и в отчаянии бросится вниз, на заботливо подставленные римские копья, разбрызгает по камням свою кровь и мозги? Вот это будет зрелище! В Колизее обзавидуются. Однако он не прыгал, как будто и сам превратился в камень. Но когда пришло время платить первый взнос из дани в десять тысяч талантов, и лавочники подняли в курии дружный вой, сын Гамилькара расхохотался. “Чему ты смеешься? – крикнул ему кто-то. – Ведь это из-за тебя мы льем сегодня слезы!” Больше всего на свете Ганнибалу хотелось вцепиться мерзавцу в глотку, однако он сдержался. Проигравший виноват во всем. Торгаш ненавидит солдата и клянет его насильником тем больше, что его барыш омыт солдатской кровью. “Если бы душу было разглядеть так же легко, как лицо, ты бы понял, что это смех сердца, обезумевшего от горя. А, впрочем, какой бы он ни был, мой смех уместнее и пристойнее, чем ваши лживые вопли и слезы. Когда у нас отняли оружие, сожгли наши суда, запретили воевать с нашими врагами – вот когда бы вам плакать! Но, вижу, вы лишь в той мере способны ощутить общую беду, в какой она коснется вашего кошелька, и нет для вас боли острее, чем потеря денег!”

Потом опять была борьба, только уже со своими. Проигравший виноват во всем. Ганнибала даже привлекли к суду за то, что он в свое время не пожелал овладеть Римом и якобы присвоил добычу, захваченную в Италии. А там его и вовсе обвинили в измене. Ни одно государство не может жить в покое. Если оно не имеет врага вовне, оно находит его внутри, подобно тому, как слишком сильные тела кажутся защищенными от внешних воздействий, но тяготятся собственными силами.

“Клянись!” – “Клянусь!”

Он привык бороться. Но где найти союзников или хотя бы сообщников в этой борьбе?


Проигравший виноват во всем. Ганнибал не стал дожидаться позорной выдачи на расправу Риму. Еще утром его видели спокойно прогуливающимся по улицам, а вечером он с двумя слугами тайно ускакал в Биваций. Как вор в ночи. Ему пришлось бежать в Малую Азию, ко двору сирийского царя Антиоха. У него просто не было другого выхода, как не было больше ни родины, ни армии, ни друзей. Издыхающего льва может лягнуть даже осел. В Карфагене Ганнибала торжественно объявили изгнанником, его имущество конфисковали, а дом, старинное родовое гнездо баркидов, где он когда-то появился на свет, разрушили. Между тем беглец счастливо добрался морем до Тира и после короткой передышки направился в столицу селевкидов, Антиохию. Однако и тут его настигли римляне, их завидущие глаза и загребущие руки. Через своих лазутчиков они сумели посеять в сердце жадного и ревнивого к чужой славе Антиоха недоверие и вражду к Ганнибалу. В итоге ему отвели второстепенную и жалкую роль командовать наспех собранной флотилией. Но Ганнибал зажал в кулак оскорбленную гордость и согласился – настолько сильным было его желание еще раз ударить по ненавистному врагу. Однако деятельность флотоводца не принесла ему успеха. Вода – коварная стихия. Капризная, изменчивая и неверная, как женщина. А он привык крепко стоять на земле. Его противником в затеянной Антиохом войне был союзный Риму Родос, и во время битвы при Сиде родосцы заперли Ганнибала у берегов Памфилии. Затем последовал кошмар Магнесии, постыдный Апамейский мир – и как удар мясницкого ножа: “Выдать Ганнибала-кафагенянина!”

Тогда он еще не хотел умирать, тем более так бессмысленно и глупо. На какое-то время он нашел приют в Армении, у царя Арташеса, но и там задержался недолго. Его носило по свету, как Одиссея. Дальше был Крит, где гостеприимные хозяева едва не прикончили Ганнибала, соблазнившись его сокровищами. Он действительно прихватил с собой кое-что из военной добычи, которой намеревался воспользоваться, когда придет час собирать новое войско. Чтобы уберечь свое имущество от алчных земляков Миноса, которые уговаривали его по-дружески поделиться, Ганнибалу пришлось пуститься на хитрость. Он приобрел множество амфор, наполнил их медью, а сверху насыпал немного золота и серебра. Эти амфоры он впоследствии поместил в храм Артемиды. Однако большую часть денег хранил в медных статуях, которые украшали подворье его усадьбы. Но Ганнибала отнюдь не прельщала мысль, что однажды критяне сделают из него нового Минотавра и замуруют живьем в каком-нибудь лабиринте. Поэтому вскоре он отправился в Вифинию. Тамошний царь Прусий как раз вел войну – и весьма неудачно – против Эвмена Пергамского, союзника Рима, которому сенат был обязан победой при Магнесии. Ганнибал использовал эту возможность, чтобы в последний раз отомстить врагу и принял участие в морской кампании. Он даже придумал новое оружие – глиняные горшки, начиненные ядовитыми змеями, которые его люди швыряли за борт на палубы вражеских кораблей. Это сработало. Прусий аж приплясывал от радости, глядя, как матросы катаются по доскам, пытаясь сбросить с себя гадов. А Ганнибал впервые в жизни почувствовал себя мерзавцем, потому что унизился до подлости, недостойной солдата.

Теперь ставка в почти полувековой борьбе за господство над миром съежилась до ничтожных размеров. Она свелась к его собственной жизни. И, вероятно, уже недалек тот час, когда его судьбу разделит Карфаген.

“Клянись…” – “Клянусь! Клянусь! Клянусь!”

— Ты доволен, отец?

Ганнибал не заметил, что произнес это вслух. Неожиданно им овладела ярость. В уцелевшем глазу разлился багровый туман.

— Я сделал все, чего ты хотел. Нашими трудами совершилось будущее. Гасдрубал и Магон ушли дымом в проклятое италийское небо. Ради величия Карфагена! – выкрикнув это, он понизил голос до шепота. – А, может быть, прав был Ганнон, и вовсе не Карфагену служил ты, отец,  но своему неуемному честолюбию?.. Три войны вел Карфаген. После первой он еще оставался мировой державой. После второй он еще существовал. После третьей он будет разрушен!

Потому что мы разбудили спящего гиганта. Мы сами вложили ему в руки смертоносное оружие. И это все, чего мы достигли. Римляне ни перед чем не остановятся. Это люди без чести и совести. Даже великий Сципион, которому Сенат за доблесть и мужество, по требованию народа, даровал прозвище “Африканский”, в конце концов стал им неугоден. Даром, что молва объявила его сыном Юпитера, приписав его матери в сожители змея, как некогда македонской Олимпиаде. Но римляне и на богов найдут управу. Они призвали былого героя и спасителя мира к суду за то, что он не всю-де Антиохову добычу сдал в казну. Узнав об этом, Ганнибал был потрясен, хотя, казалось, должен был бы испытать закономерное злорадство. А Сципион, взойдя на трибуну, сказал только: “В этот самый день, квириты, я когда-то победил Карфаген!” А затем, чтобы не терпеть больше оскорблений, добровольно удалился в изгнание. Но, как оказалось, этого мало! Его брат, Луций Сципион Азиатский, точно так же был обвинен в растрате средств Республики и осужден. На него уже надели цепи, и гнить бы ему в Маммертинской тюрьме, да народный трибун Тиберий Гракх, хоть и был прежде врагом Сципионов, вмешался и остановил дело. За эту услугу он получил в жены дочь Сципиона Африканского. Передают, что, когда квесторы явились взять его добро в пользу государства, там не только не оказалось ни следа Антиоховых сокровищ, но и все оно не стоило столько, чтобы оплатить требуемую пеню.

Теперь Сципион прозябает где-то в Литерне, и, говорят, дни его сочтены. Но и Ганнибаловы тоже. В Вифинию явился бывший консул Тит Квинкций Фламинин. Вчера он побывал во дворце у Прусия. Нетрудно догадаться, чего он потребовал, и каков был ответ. Мерзавец Прусий всегда был охоч до золота, а из страха за свою шкуру сделает что угодно и вовсе задаром.

Так отчего бы не покончить все разом, если капитолийским ублюдкам невтерпеж дожидаться смерти старика?

Ганнибал выдернул из-за пояса кинжал, с которым не расставался даже ночью на ложе…

И тут чьи-то пальцы перехватили его запястье.

— Господин! Не надо!

Из-под шапки спутанных волос на него смотрели умоляющие детские глаза.

Ганнибал опешил. Он совсем забыл про мальчишку. Несколько секунд он колебался, не зная, как дать выход накопившимся в нем ярости и отчаянию. Потом сунул кинжал обратно в складки плаща.

— Отдай мне его, господин.

— Что..?!

— Отдай мне его… Пожалуйста!

— Да ты, никак, рехнулся!

— Умоляю!..

Маленький оборванец глядел на него снизу вверх и протягивал руку. Это было неслыханно. Но Ганнибал повиновался. Он положил кинжал на детскую ладонь.

— Ладно! Возьми себе на память… – Ганнибал помолчал – и невесело усмехнулся. – Когда-то я получил его от отца. В обмен на клятву вечной ненависти к Риму.

Мальчишка уставился на оружие горящими глазами. Потом полоснул себя по руке и выпалил:

— Я тоже клянусь!

Он потянул Ганнибала за край плаща и зашептал скороговоркой, от волнения глотая слова.

— Господин! Пока ты спал, я выбрался наружу и проверил все, как ты велел. Дом окружен солдатами. Но это ничего! Я знаю здесь все ходы и выходы. Нам бы только добраться до порта! А там я помогу тебе проникнуть на корабль. Мы убежим из Вифинии. Ты научишь меня сражаться, сделаешь воином. А когда я стану большим и сильным, мы соберем войско и опять поведем его на Рим!

Ганнибал не верил своим ушам. Что за бред несет этот недомерок? Он спятил или кем-то подослан? Нет, верно, он сам повредился в уме от вифинской жары. Все это ему мерещится.

И вдруг у него мелькнула шальная мысль, отчаянная, как последняя вспышка догорающкго светильника. А что если попробовать? Возможно, сами боги говорят с ним сейчас устами ребенка. Он никогда не был суеверен, но… Что, если, в самом деле, бежать с этим мальчишкой, осесть, затаиться где-нибудь в глуши и, конечно, не ходить походом на Рим, но просто воспитать из него настоящего мужчину и солдата. По крайней мере, будет на что потратить оставшиеся годы. Ведь у него нет сына. Так же, как не было обыкновенной человеческой жизни.

“Клянись!” – “Клянусь!”

Походы, войны, бесконечные скитания, Италия, Африка, Азия… Ни дома, ни семьи. Никакая Пенелопа не ждет его на Итаке. Братья ушли, друзья предали, вчерашние союзники изменили. Даже сообщников – и тех нет. А где жизнь?

Но порыв угас так же внезапно, как и пришел. Ссутулив плечи, Ганнибал тяжело опустился на ложе. Он слишком стар и устал. И потом, как там сказал старик Сократ, когда друзья уговаривали его бежать из темницы? “Нельзя унести родину на подошвах своих сандалий”. Хотя, по сути, у него никогда не было родины…

Ганнибал скосился на кинжал. Заколоться при мальчишке? А если рука подведет? Удар у него стал не тот, что раньше. Да и незачем пугать ребенка видом крови. На такой случай у него есть кое-что получше.

— Пожалуй, ты прав, сынок, — он постарался, чтобы его голос прозвучал как можно более уверенно, а слова правдоподобно. – Только дорога нам предстоит дальняя и нелегкая, я уже немолод, а ты еще мал, так что нужно хорошенько отдохнуть. Солдаты всегда так делают. Я немного посплю, а ты пока еще разок проверь все выходы.

Мальчишка с готовностью кивнул и шмыгнул за ковер.

Ганнибал не стал терять время, которого и так было в обрез. Он хотел снять с руки грубый золотой перстень, но за долгие годы металл врос в палец и не поддавался. Тогда он просто поддел крышку ногтями и открыл маленькую коробочку, в каких азиаты обычно хранят благовония. Однако белый порошок, который он высыпал в чашу с вином, не имел никакого запаха…

— Ну что ж, я иду, отец! Гасдурбал и Магон, встречайте! Семейство Барки опять в сборе. Будем штурмовать преисподнюю!

… Когда мальчик вернулся в покои, Ганнибал лежал, вытянувшись на ложе и скрестив руки на покрытой шрамами груди. Его единственный глаз был закрыт. Он дышал ровно и глубоко, но лицо подернула бледность, а на лбу выступили капли пота.

— Господин?..

Заподозрив неладное, мальчишка склонился над старым полководцем и прижался ухом к его груди.

— Господин! – в его голосе нарастала паника.

Ганнибал приподнял веко.

— Прости, сынок. Все равно бы у нас ничего не вышло. Слишком поздно – они уже знают, как говаривал мой приятель Махарбал.

Внезапно что-то теплое капнуло ему на лицо.

— Э, да ты никак плачешь? Ну вот, собирался быть воином, а ревешь, как девчонка!

Но маленький оборванец зарыдал в голос, размазывая слезы по грязным щекам.

— А я и есть девчонка, господин! Только некрасивая. Мой отец просил богов даровать ему сына и проклял меня, когда родилась дочь. А мать говорила, что я уродина и не гожусь даже для матросов. Они выгнали меня из дома. Вот я и решила доказать, что не хуже мужчины!

Она выпалила это на одном дыхании и опять разрыдалась.

Губы Ганнибала искривило подобие улыбки, в зрячем глазу блеснул огонек. Его мутящееся сознание еще восприняло иронию происходящего.

— Знаешь, мой отец ведь тоже хотел иметь сыновей, но первыми родились дочери. Когда я появился на свет, он назвал меня Ганнибалом, что означает: “Милостив ко мне Ваал”. Да только от его милостей счастья мне было немного. Теперь я могу это сказать. А ты совсем не уродина. Я вижу, хоть и кривой. Поди сюда и сядь. Потом будешь рассказывать своим внукам, что ты была последней женщиной Ганнибала.

Все еще всхлипывая, девчонка присела на край ложа, так что он смог положить голову ей на колени.

— Поцелуй меня. Не бойся – не отравишься!

Она послушно прижалась губами к его губам и позволила холодеющим пальцам стиснуть ее запястье.

— Как тебя звать, амазонка? – спросил он, наконец оторвавшись.

— Имилько…

Он усмехнулся. Это было имя его жены, которое он так и не выучился произносить.

— Имя у тебя красивое, почти царское. Знавал и я когда-то одну Имилько… А теперь прощай…

Она думала, что все уже кончено, но губы шевельнулись еще раз.

— Береги кинжал… Хотя женщина должна быть женщиной, а не солдатом. Поверь мне, так-то оно лучше…

Девочка кивнула и узкой детской ладонью закрыла его единственный глаз.

* * *

Ганнибала похоронили в Либиссе, на европейском берегу Босфора. На каменном саркофаге высекли надпись: “Здесь погребен Ганнибал”.

По поводу замечаний и предложений, обращайтесь!

А так же, если вы хотите разместить свой материал у нас на сайте, то ждем ваших писем на

email: artbusines2018@gmail.com

или звоните по телефонам:

+38(068) 224 25 48

+38(099) 229 31 67

Наш канал на YouTube

Ты нами можешь поделиться

© Многие материалы эксклюзивны и права на них защищены!

Сделано ❤ для ВАС!