В. Шумерская

ВЕТЕР

В одной немецкой галерее между полотнами художников

висит абсолютно чистый холст, подписанный  инициалами «А. D.».

  Его название — «Ветер».

 (Подарок галерее от всемирно известной поэтессы, пожелавшей не разглашать свое имя).

 

Бледное утреннее солнце накликало осеннюю морось, и рыбаки удалились латать свои сети. Дождь с ветром, разносившие вчера осенние листья, так и не появились, и небо разверзлось, и снова выкатило солнце: так начался первый зимний день.

     Вода в реке словно остановила свое привычное течение, подернулась плотной дымкой, тщательнее скрывая свой внутренний мир от редких взглядов дачников, задержавшихся до первых заморозков, но уже мечтающих о протопленных городских квартирах.

    Алекс вышел на крыльцо, посмотрел в небо и обрадовался тихому солнечному дню. Он съежился от прохлады, глубже погружая длинную шею в раструб свитера, и, окинув взглядом сад, нашел на яблоне единственный и вполне пригодный краснобокий плод.

     Вернувшись в дом, услышал сигнал разряжающегося ноутбука и поспешил вставить штекер в гнездо электросети. Тут же на экране появился интерфейс электронной почты: больше десятка непрочитанных сообщений — приглашения на презентации, скидочные купоны, оповещения социальных сетей… И среди этого электронного мусора он нашел единственно долгожданное письмо: в американских журналах напечатали переводы ее стихов.

    Впервые за последние дни на его лице появилась улыбка. Он ребячливо кивнул в пустоту просторного дома и нараспев произнес:

     — Кайфони — тебя напечатали!

     И тут же умолк и осунулся. Но чувства, нахлынувшие от приятной новости, уже поглотили его, вернули обоняние и осязание, он почувствовал, что в доме, лишенном внутренних перегородок, стоит можжевеловый аромат. Его обдало теплом от огня в камине, поднимающего над сгоревшими деревяшками это благоухание. Он вспомнил, что ночью яростно кинул в огонь остов тщательно обработанной древесины:

      — К чертям!

     В изящное изделие оставалось вдохнуть жизнь миниатюрной каплей янтаря, и получилась бы прекрасная Дева — знак зодиака одного из заказчиков.

 

***

     У Алекса был дар — художника и мастера по дереву, но с давних времен, лет пятьсот назад, когда удалось совершить бегство, он научился маскировать свои таланты, скрывая их, как страшный порок. И не потому, что преодолел черту, за которую уходят и не возвращаются (Алекс один из немногих, кто остался), а потому, что страсть к живописи и честолюбие сошли на нет, словно с преодолением черты человек становится призраком или тенью… Были и положительные моменты в его ситуации – он не старел. Он жил одним днем, не оглядываясь назад, но так и не сумел взять от безлимита больше — все попытки давали меньше, ни на йоту не расширив его биографию, закончившуюся в Нюрнберге весной 1528 года.

Останавливаясь в европейских провинциях, он скромно оттачивал свой дар на гениальных копиях других великих, иногда сожалея о временах своей неуемной работоспособности, надеясь, что придет время, он снова натянет холст и мир еще увидит работы его кисти и души. Однажды он проснулся на границе второго тысячелетия: утреннее солнце ласково разбудило его, но он напрягся от предчувствия. Вспомнил сон: он пересчитывал межевые столбы своей жизни, и на последнем ясно проявился символ, напоминающий крест. Он расстроился, но собрался; отправился на телеграф и только возле тяжелой дубовой двери, из которой выбегали люди с бандеролями в руках, вспомнил, что уже существует мобильная связь. Он все равно отправил телеграмму. Ждал неделю. Адресат не ответил.

 

Спустя пару дней он купил мобильный телефон, вышел на улицу и осмотрелся по сторонам — на прохожих, дорогу, новомодные средства передвижения. На какой-то миг ему стало тоскливо: он предчувствовал, что не услышит в телефонной трубке скрипучий голос друга, поблекший в потоке веков, и за этим мямлящем скрипом не оживит в своей памяти краски средневековых мостовых, запахи булочных, смех детишек-попрошаек у дверей почтовой конторы; не услышит критику и иронию в свой адрес…

Его друг Иоганн Гуттенберг* старел медленно, но все-таки старел. Будучи лет на семьдесят старше Алекса, он один из первых философски отнесся к их мнимому бессмертию и предложил встретиться в «тайном месте». Вдыхая сырой ночной воздух, Алекс и авантюрист Рабле*, которого постигла та же участь, инкогнито пробирались между плотных зарослей леса, пока не разглядели в кромешной тьме тусклый огонек заветной хижины. Их встретил озадаченный Гуттенберг и, едва заперев за ними дверь, произнес:

— Парни, мы не будем жить вечно, и нам это ни к чему. Преодолев черту, мы превратились в свои собственные тени, и наше время остановилось.

Он показал на часы, висевшие на его круглом животе: их стрелки стояли.

— Сколько бы мы ни прятались, она нас настигнет. Но можно потянуть время, которого у нас нет. — Он рассмеялся и, открыв маленький коробок, предложил «маскировку» магической травой, собранной неподалеку от вересковой пустоши.

Едва они вкусили «травы силы», начался ливень, и выяснилось, что силой мысли весельчак Рабле может остановить эту стихию: в ночном небе капли повисли сочными прозрачными гроздьями, лишь самые непослушные тяжело падали в лужи, совпадая по созвучию с капелью. И эта музыка его вдохновляла — позже он написал под эти звуки тысячи произведений, прославляя сотни несуществующих имен.

Рассвело, и «трава силы» продолжала свой магический марафон. (Гуттенберг проспал молодецким сном весь магический марафон, но после той ночи в нем открылся дар травника, и спустя некоторое время, в 1826 году, он издал свою книгу о травах).

Алекс открыл глаза и услышал трепет листвы, чьи тусклые тельца едва ли когда-нибудь ласкало солнце, видавшее лишь верхушки вековых деревьев. Он вышел из хижины и почувствовал приближение ветра. Чувствуя силу этого потока, Алекс ощутил давно забытый прилив — желание творить — и на миг представил, каким может быть обличие ветра… Нарушив небесные уложения, ветер явился ему, воплощая сиюминутную фантазию художника, в обличии странника, одичавшего в одиночных скитаниях, — обветренное лицо, впалые щеки, круги под глазами, взгляд уставшего хищника, способного смертельно ранить, но еще больше – любить до смерти. Ветер снял широкополую шляпу и поздоровался.

— Я лишь проекция твоего ума. Ты не находишь, что мы похожи как близнецы?

 

Ветер рассмеялся, и Алекс осознал, что тот прав. Он думал о ветре. Он хотел стать этой стихией, чтобы сдвинуться с места, вырваться из забвения, разбудить свою дремлющую жажду, взбудоражить мир своим творчеством, подобно ветру, который заполняет пустоты и разломы земли теплом и холодом, свежестью и истомой тропической жары, лазурью быстрых вод и желтым кварцем…

— Я снова хочу ощутить себя идейным потоком… Колодцем, наполненным живительной водой, — признался Алекс и посмотрел в красивые до боли глаза ветра.

— Это случится своим чередом, — улыбнулся ветер.

Алекс думал, о чем еще спросит у ветра, может, о том, куда канул его мир и почему остались на его «задворках» лишь Гуттенберг, Рабле и он. Может, где-то есть еще одна заблудшая душа.

— Есть одна интересная душа, — прочитал его мысли ветер, — ты скоро ее повстречаешь. А позже я исполню твое заветное желание.

            Ветер снова улыбнулся и повторил:

— Однажды.

Сила ветра стремительно угасала: попрощавшись, он исчез.

 

***

Раньше бессонница рисовала Алексу один и тот же тупик, в котором при благоприятных обстоятельствах ему суждено подружиться, а затем расстаться с быстро стареющими Мишелем, хозяином кафе, куда он заглядывал на аперитивы, Клодом, букинистом, к которому приходил за книгами, Франсуазой, хозяйкой гостиницы, где жил последние пять лет. Иногда бессонница намекала, что старина Гуттенберг прав и его мнимое бессмертие однажды кончится, и он подумывал купить небольшой домик, например, в Провансе, забрать старину Гуттенберга, весельчака Рабле, и однажды, грея кости на солнечной террасе, они вместе встретят ее…

Романиста Рабле дама настигла лет сорок назад, и когда Гуттенберг не ответил на его звонок, Алекс понял, что его последняя телеграмма с текстом «Знаю: она рядом», — стала прощальной эпитафией для целой эпохи, в которой он жил и творил.

Алекс остался один.

Последний.

Уязвленный, он натянул холст и подумал, что у него есть для работы все, что нужно: краски — время, холст — пространство, и для человека с уникальным багажом осталось только мечтать о своей последней работе. И он мечтал. Он рисовал в своем воображении шедевры, но так и не решил перенести ни один из них на холст. В тот момент, когда он понял, что холст скорее всего останется нетронутым, он решил покровительствовать одаренным и талантливым и вскоре встретил возлюбленную.

 

***

Воскресным парижским утром голубоглазая девушка с длинными густыми волосами, под которыми можно спрятать небольшого ягненка, сидела среди томиков книг на влажной траве Люксембургского парка, делала пометки на полях тетради и улыбалась куда-то внутрь себя – только ей известному чуду, открытию или счастью. Хорошенькие ступни были измазаны еще не просохшей парковой галькой. Пластиковый стаканчик с остывшим кофе стоял на железном стульчике рядом. Алекс не мог пройти мимо такого чуда. Ему как художнику, изучившему человеческое тело – буквально – до мельчайших подробностей в эстетическом и анатомическом смысле, девушка показалась венцом совершенства.

Он засмотрелся на славянское лицо, подобающие ее возрасту юношеские повадки, достал карандаш, бумагу и сделал набросок ее немыслимо притягательной позы. Показал ей. Она удивилась, закрыла лицо ладонями, а потом рассмеялась.

Познакомились. Говорили об эпических жанрах, в частности – о ведовских заговорах, языческих суевериях, сказаниях о таинственных цветах и травах. Она прочла свои стихи, и Алекс сразу уловил подражание Гейне:

…Я там стоял… Душа моя

Тоскою надрывалася…

Плакун-трава в лучах луны

Таинственно качалася.*

 

Внимательно слушая девушку, он вспомнил травник Гутеннберга, но ни расковник сербов, ни springwurzel* немцев, ни плакун-траву славян, а нимфею… Он ощутил в своем одиночестве, как кувшинки вздыхают и протягивают к небу свои длинные стебли, похожие на шеи призраков, и качают своими головами, и от них исходит неясный шёпот, похожий на шум подземной реки. И они вздыхают. Но есть граница этой поросли кувшинок, и граница эта — высокий лес*… мрачный, вековой… совсем как он…

И он почувствовал себя этой мощной границей: громадным первобытным деревом, качающимся с грозным скрипом и гулом, чтобы отпугивать отчаяние и молчание от утонченной славянской поросли…

Долго болтали: погода начала меняться, поднялся ветер. Плененный ее образом, он нежно обнял девушку – она не отпрянула; и он ощутил нечто: хмурившееся парижское небо, поспешно убегающие прохожие, цветы на клумбе, гнущие свои чашечки к земле, – все это принадлежало теперь другому миру, из которого он только что вышел, как призрак из забвения… Он пробуждался… Поцеловал уголки ее губ. Все случилось одновременно и взаимно, как чаще всего и случается все лучшее в мире – непреднамеренно.

Его нимфея не мечтала о принце, не ждала своего Леандра — заканчивала в тот год Сорбонну и собиралась с друзьями отправится в Сен-Тропе. Но отказалась от этой мысли, как только утих ветер: он и она не ощутили его прохладу в горячечном приступе нахлынувших чувств.

 

     ***

 

Он пробежал взглядом по углам просторного дома и прибрал то, что не замечал несколько дней: грязную посуду опилки, рассыпавшееся по полу лекарственное драже. Стихия безмолвного и бездеятельного ожидания отступила: он был нервный и измученный, и любое дело подходило, чтобы отвлечься и привести себя и мысли хоть в какой-то порядок. Минут двадцать он продолжал уборку, но когда достиг отдаленного островка дома — бросил щетку, тряпки и замер.

       От окна, выходящего на реку, отходил изящный квадрат света, озаряя большую круглую кровать — неприбранную, с множеством подушек, на одной из которых алело яблоко из сада. Наполовину прикрытое женское тело выделялось на белом своей прозрачностью, темно-русые волосы рассыпались по подушке, на запястье рдели ягоды рябины. И только тяжелое дыхание спящей нарушало равновесие и покой начинающегося дня.

Через час скромный луч добрался до лица спящей: еще совсем недавно красивое, сияющее, оно словно устало и осунулось. Луч разбудил девушку — глаза открылись. На худом лице — большие синие глаза, их взгляд замер в неопределенной точке, сиреневые губы исказила гримаса:

— Пить.

Алекс дернулся и с какой-то мучительной тоской посмотрел на просящую:

    — Сейчас!

Молча и практически не дыша, боясь рассекретить свое дыхание, бесстыдно-здоровое, он поднес к ее губам стакан с заранее приготовленным отваром по рецепту Гуттенберга. Пока она пила, он просунул ладонь под ее одежды и, едва коснувшись тела, ощутил жар.

Придерживая стакан, Алекс заметил, что ее лицо побледнело, руки дрожали. Он вспомнил, какой она была красивой летом. Солнце село, но его последние отблески волнующе оттеняют ее — полуодетую, босую; глаза блестят, волосы впитали золото солнца, она бодра, словно не было изнурительных прогулок по историческим руинам, и он ловит себя на мысли, что боится устать от жизни и удовольствия; боится превратиться в брюзгу и зануду; боится отстать от ее силы и молодости; боится потерять ее…

Тот же вечер: они на ночной палубе. Яхта мерно покачивается на волнах средиземноморской бухты. Любимая в синем платье под цвет своих глаз — смотрит на него с любовью и нежностью. Он ощущает полноту своего счастья в этот волнующий вечер. Они заводят проектор и падают в шезлонги. Выбор фильма пал на Джима Джармуша – «Мертвец». Попивая вино, они преодолели трехчасовый сюрреалистический вестерн, и как только фильм закончился, любимая улыбнулась, окинула его синеоким взглядом и, перегнувшись через перила, сказала:

— Когда Тэль показывала Уильяму Блейку свои бумажные цветы, которые продавала прохожим, я подумала: какой в этом смысл — на диком, диком западе в самом жутком смысле этого слова. Но тут же вспомнила о первом послании Будды: оно не было понято теми, кто пришел к нему за наставлениями. Люди ожидали увидеть свитки, заполненные текстом, но на бумаге ничего не было. И я поняла: цветы Тэль — это свиток, послание:

 

Люди явятся на свет,

А вокруг — ночная тьма,

И одних ждет Счастья свет,

А других — Несчастья тьма.*

 

    Алекс очнулся. Взял из рук любимой стакан и поставил на прикроватную тумбу. Вслух произнес:

— И одних ждет Счастья свет…

Любимая не отреагировала, закрыла веки и погрузилась в сон. Алекс обнял ее и, зарывшись лицом в ее волосы, почти сразу уснул.

***

Пока они спали, в их дом под черепичной крышей проникла дама в черном бархате и шали, без пальто и в шелковых перчатках. Не снимая лаковых туфель, она ступала по дубовому паркету совершенно бесшумно и оставила влажные следы на бухарском ковре тонкой работы. Было ясно, что в доме она впервые: осматриваясь, дама заинтересовалась офортами на стенах и, присмотревшись, промямлила: «Ах, по рисункам пятнадцатого века…» Потом увлеклась поделками и книгами на полках. Остановилась возле овала старинного зеркала, изготовленного в Нюрнберге в средние века. В замутненном отражении проявились глубокие морщины, подобные артериям рек на географических картах, и обозначился оскал никогда не дремлющего хищника. Старуха сняла перчатки, костлявыми пальцами с омерзением ощупала свои тонкие губы и навела контур алой помадой. Прошла вглубь — на столе потрогала Веймарский фарфор, затем – рядом стоявший мольберт и краски, удивительно — зачем-то лизнула палец, провела им по запыленному холсту и, поднеся палец к носу, испуганно отшатнулась от собственного открытия и погрузилась в отшлифованное временем кресло. Посмотрела на спящую. Потом — на спящего, и ей стало невмоготу. Далекие, забытые образы замелькали так стремительно, как капли дождя долетают до земли незамеченными, и только одна из них — тяжелая, внушительная — бамц! — плюхается на нос. Терзаясь предчувствием ностальгии, дама придвинула кресло поближе к кровати и села спиной к свету. Ее не покидала мысль: дежавю, — и взгляд возвращался к мужчине. Мысленно жонглируя лицами, она перебирала свою тысячелетнюю картотеку: форма головы, черты лица, пигментация кожи, волосы… Антропометрический метод приблизил ее к цели: она узнала его.

 

— Какой прекрасный день, — подумала про себя дама и попыталась представить, каким может быть на вкус великий немец. Из миллиарда воспоминаний ее заставили с грустью вздохнуть не больше десяти отпечатков женских губ и не больше сотни — мужских. Одними из них могли бы быть губы мастера литографии «А. D.»!

— У нас было так много общего: священная миссия и черный цвет!

Она посмотрела на хозяина дома, на пылающую жаром девушку и неудовлетворенно покачала головой:

— Как долго я тебя ждала.

 

***

Во сне Алекс удерживал горячую ладонь любимой, и она его успокаивала. Но тревога и беспокойство проникли в сновидения: ему приснилась дама в черном, и он знал, что не сможет совершить бегство от коварства судьбы — оглянувшись по сторонам, найти случайного путника и запустить копье — подменить жертву. Он понимал, что  вряд ли возможен ритуал, к которому он готовился…

Алекс остался один.

Еще хуже, если дама придет не за ним…

Его маленькая нимфея пылала уже три дня. Температура опускалась до 39 с половиной градусов по Цельсию и поднималась снова. Она была его единственным смыслом и желанием. Счастьем и Светом. Он помнил, как их объединил ветер в первом поцелуе, и верил, что только он способен их разъединить.

— Но сегодня нет ветра в небесах*, — подумал Алекс и крепче обнял любимую.

Он верил (он знал это точно!), что стихи любимой, как бумажные цветы Тэль, — свитки познания — одна из форм Смысла, но тут же разочаровался от открытия, взбудоражившего сон: прочность и глубина — характеристики той тропы, по которой уже пробирается нечто зловещее, необратимое, венчая лепестки бумажных цветов легким, едва уловимым ароматом предстоящего (их запах — осязаемая часть Смысла, как запах Чистого Листа и, впрочем, Чистого Холста), намекая, что Тэль и Уильям не сохранят свою тайну — и через мгновение — пиф-паф! — нет больше Тэль, и никакие краски, никакие эпитеты не заполнят зияющую в груди дыру.

 — Так в чем же смысл? — повторял во сне.

— Чистый Холст и Чистый Лист — разве не вобрали в себя Весь Смысл?

 

               ***

  

Дама вспоминала, как не смогла получить его поцелуй (ах, и не только его!), мысленно перелистывая список, и остановила свою память сначала на немце по имени Иоганн Гуттенберг, шлифовщике полудрагоценных камней. Позже Иоганн изобрел бумажную книгу. Недавно дама настигла его в Южной Америке, в индейском поселке. Потом вспомнился саркастичный и находчивый Рабле – благодаря этому авантюристу появился литературный жанр — современный роман. Его удалось найти единственно доступным способом — в 60-х годах двадцатого столетия — отследить среди десятка тысяч публикаций почерк первого в мире романиста — он печатался под инициалами X.Y.

— С итальянцами эпохи Возрождения все понятно – им византийцы подкинули хороший материал*, — вспоминала мадам, — но в дикой в те времена Германии, где искусство приравнивалось к ремесленничеству, было чудом встретить такого самородка. В конце пятнадцатого века она бродила за спиной молодого «А. D.», присматриваясь: будущий мастер литографии копировал гравюры Мантеньи*, стремясь постигнуть структуру человеческого тела и овладеть изображением движения. А позже, в Зеландии, куда художник отправился созерцать огромного кита, выбросившегося на берег, она прикинулась полуголой девой и ранним ветреным утром вышла на берег.

Она подождала, пока художник насладится видом 10-тонной туши, и вышла показалась из укрытия.

— Кит совершил ошибку! – сказала дева.

Мастер литографии взглянул на деву и сказал:

— Вероятно.

— Точно говорю. Он не доплыл до Шотландии, свернул в Северное море.

— Откуда вам знать о китовых путях?

— Мне даны многие знания.

Мастер пошел к деве и остановился на уровне вытянутой руки.

— Убери эту взвесь и увидишь ее наготу, — подумал художник, рассматривая ее сомнительные одежды. — Кто ты?

Дева ничего не ответила — лишь рассмеялась.

Мастер смутился, но нашел в себе силы для преодоления робости и сурово спросил:

— Открой мне знание: почему киты выбрасываются на берега Северного моря?

Дева въелась в мастера своим дерзким взглядом, и ему захотелось бежать стремглав, но любопытство его остановило.

— Потому что в Северном море много отмелей и echo lot кита не работает на таких глубинах.

— Echo lot? – мастер задумался на минуту, а после сказал: — Ты очень странная дева – дерзкая, точно неглупая и практически голая в этом суровом климате. Ты дурачишь меня? Если нет – объясни, что такое echo lot?

Дева объяснила.

«А. D.» принял объяснения и подумал: человек познал строй небесных светил и как они движутся, и в каком направлении, и каковы их размеры, и что они производят. И кто станет отрицать, что гений человека почти таков же, как у самого Творца…* Могла ли эта юная особа при помощи определенных знаний вывести такую теорию: у китов, и, возможно, других млекопитающих водного мира есть такое внутреннее устройство, помогающее определять глубины их среды обитания? Возможно, что могла, но…

Ветер усилился, и причудливый узор изморози, словно притянутый со всех берегов Северного моря вуалировать ее плоть, испуганной птицей поднялся ввысь, открывая ее наготу. И от ясной мысли, оформившейся и закрепившейся, мастер заставил себя совершить бегство: увидел ее на своем холсте и прикусил губу от искушения. Тщательно провел ладонью по овалу ее лица, словно снимая спесь, и остановился на изгибе изящного плеча. Но вдруг ветер нанес пару ледяных пощечин, и они его отрезвили. Он очнулся и произнес с грубоватой нежностью:

— Я приехал в это место увидеть кита, и я его увидел. Моя плоть жаждет твоего поцелуя, и эта жажда самая большая из когда-либо испытанных мною. На миг я даже поддался соблазну и коснулся твоего тела. Но я тебе не верю, незнакомка. Поэтому каждый останется при своем.

Дама оторвалась от своих воспоминаний и увидела, что мастер не спит и с изумлением смотрит на нее. Она выпрямила спину и поправила шелковые перчатки на запястьях. Мастер не шелохнулся и не проронил ни слова. Оба молчаливо ждали некоего сигнала – им стал аромат бумажных цветов из сновидения, разлившийся по комнате…

 

***

 

 Алекс не проронил ни слова и, увидев в окне, как порывы ветра качают деревья, завернул в плед любимую, взял ее на руки и толкнул дверь. Дама не шелохнулась, лишь глухо произнесла:

— Я никогда не ухожу одна.

Вечерело, ветер усиливался. Мастер преодолел тропу к утесу и, поцеловав свою нимфею в макушку, замер на каменистой окраине — округлой, приглаженной ветрами.

Он чувствовал себя ничтожно малой песчинкой. Его сознание рождало молитву, которую он вдруг стал произносить вслух, но, едва осознав убогость произнесенных слов, замолк. Ветер унес их, и во внезапно нависшей тишине он осознал смысл молитвы, проникся ею с такой силой, что был готов бороться с потусторонним, только бы изменить земную карту любимой, только бы она осталась здесь…

Первый зимний день подходил к концу. Небо заволокло тучами. Вдруг обрушились звуки ветра, вобрав в себя скрежет металла и шум поднимающихся волн, стуча ледяным кулаком в спину, нагоняя тьму и беспросветную тоску. Алекс зажмурился, крепче прижимая к груди драгоценную ношу, поражаясь тому, как быстро остывало тело любимой, как под сомкнутые веки опустилась серая тень, как разомкнулись губы и безжизненно повисли руки, как у тряпичной куклы. Ему ничего не оставалось, как ждать — ожидание, растянувшееся на века, томительное и мучительное, если думать об этом…

Спустилась ночь, и начался ливень. Сколько времени прошло — он не знал, но вдруг в молящемся о пощаде любимой сознании он услышал ее голос:

    — Что-то астральное, непреодолимое бродит рядом, не отпуская и не давая более к тебе приблизиться. В воображении возникает твой образ, и руки сплетаются в неестественный узор, который ты так любишь целовать.  И если можно отказаться от этого образа, ненадолго, на мгновение, я увижу, как по небу плывут облака, своими телодвижениями заставляя ночное небо просыпаться.

       — Проснуться вместе с ним?

Я знаю, что теперь это невозможно, но не хочу об этом думать сейчас. Я смотрю на небо и точно знаю, чья энергия приводит в движение облака: ты рисуешь ветер.

И почти одновременно с этой галлюцинацией наступило какое-то тупое умиротворение, и Алекс увидел себя со стороны. Он увидел, как его цепкие пальцы разжимают рыбаки в плащах, как берут его тело, закрывают плечи и лицо, кладут в повозку, повозка трогается; видит любимую — живую, испуганную, завернутую в плед. Она кричит, вырывается из рук рыбаков, падает в грязь, вязнет; он видит, как из ее груди вырывается крик, ничего не встречающий на своем пути кроме ветра, заглушающего этот стон, сбивающего ее с ног, уносящего этот день и его долгую петляющую жизнь — одним глухим хуком — в неизвестность…

 

 

* Иоганн Гуттенберг – немецкий ювелир, первопечатник, первый типограф Европы, (между1397 и 1400-1468)

* Франсуа Рабле – философ и писатель эпохи Возрождения, (1494-1553)

* Стихотворение Генриха Гейне

* Весенний корень (нем.)

* Отрывок из басни «Молчание» Эдгара Аллана По

* Отрывок из поэмы «Изречения невинности» Уильяма Блэйка

* Еще раз возвращение к басне «Молчание» Эдгара Аллана По

* Андреа Мантенья – итальянский художник эпохи Ренессанса, (1431-1506)

* Цитата Марсилио Фичино – итальянский философ, гуманист, астролог, (1433-1499)

 

 

 

По поводу замечаний и предложений, обращайтесь!

А так же, если вы хотите разместить свой материал у нас на сайте, то ждем ваших писем на

email: artbusines2018@gmail.com

или звоните по телефонам:

+38(068) 224 25 48

+38(099) 229 31 67

Наш канал на YouTube

Ты нами можешь поделиться

© Многие материалы эксклюзивны и права на них защищены!

Сделано ❤ для ВАС!